Ярослав Шипов. Потрясающие рассказы
- Узбечка
- Ветеран
- Сообщения: 2590
- Зарегистрирован: 30 авг 2008, 15:03
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
Ярослав Шипов. Потрясающие рассказы
Рассказы священника Ярослава Шипова из его книги «Отказываться не вправе…»
От редакции: «Когда у нас в редакции появился сборник рассказов священника Ярослава Шипова «Отказываться не вправе», мы были в некотором замешательстве. Чудесные рассказы, повествующие о жизни российской глубинки, увиденной глазами сельского священника, показывали душу нашего народа такой, какая она есть: с одной стороны, со всей ее трогательной простотой и добротой, а с другой - греховную, исковерканную безбожием. Решено было писать предисловие. Ничего кроме банальных общих фраз, в голову не шло, пока взгляд не коснулся одного рассказа из этого же сборника. Пожалуй, яснее и лаконичнее, чем в рассказе «Александр», не выразить того, что побудило нас к этой публикации. Пусть он и послужит предисловием для этих рассказов о разных сторонах жизни нашего народа, от которого, несмотря на неприглядные его стороны, мы действительно «отказываться не вправе»…
https://www.golos-sovesti.ru/?topic_id=1&gzt_id=335
От редакции: «Когда у нас в редакции появился сборник рассказов священника Ярослава Шипова «Отказываться не вправе», мы были в некотором замешательстве. Чудесные рассказы, повествующие о жизни российской глубинки, увиденной глазами сельского священника, показывали душу нашего народа такой, какая она есть: с одной стороны, со всей ее трогательной простотой и добротой, а с другой - греховную, исковерканную безбожием. Решено было писать предисловие. Ничего кроме банальных общих фраз, в голову не шло, пока взгляд не коснулся одного рассказа из этого же сборника. Пожалуй, яснее и лаконичнее, чем в рассказе «Александр», не выразить того, что побудило нас к этой публикации. Пусть он и послужит предисловием для этих рассказов о разных сторонах жизни нашего народа, от которого, несмотря на неприглядные его стороны, мы действительно «отказываться не вправе»…
https://www.golos-sovesti.ru/?topic_id=1&gzt_id=335
Прежде, чем сжигать за собой мосты, посмотри, на том ли ты берегу.
- Агния Львовна
- Генерал-модератор
- Сообщения: 18423
- Зарегистрирован: 05 окт 2008, 21:06
- Пол: жен.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
Re: Ярослав Шипов
Об авторе.
![Изображение](https://pravkniga.ru/pictures/chitatel/avtory/ier_jaroslav_shipov.jpg)
Представьте себе молодого перспективного московского писателя, работающего в одном из лучших столичных издательств — «Современнике». Он много печатается в журналах, у него выходят книги... Правда, помимо литературы в душе Ярослава Шипова живет еще одна страсть — охота. Он покидает Москву и покупает дом в Тарногском районе Вологодской области, на реке Кокшеньге. Даже по местным меркам этот край глухой и далекий. Вологодская поэтесса Ольга Фокина писала: «А на Тарногу, ах, на Тарногу ни почтового, ни товарного». Уже в перестроечные годы местные жители решили восстановить храм. Ходатаем от православной общины стал Ярослав Шипов. Вологодский архиерей приметил его и уговорил принять рукоположение.
Так коренной москвич, член Союза писателей России Ярослав Шипов стал отцом Ярославом в далеком вологодском храме. Вот еще один пример удивительной русской судьбы... Прошли годы. Ныне отец Ярослав — священник в московском Знаменском соборе, что в Зарядье, а по выходным служит в храме Покрова, более известном как собор Василия Блаженного на Красной площади.
Но писательство отец Ярослав не бросил. Наоборот, его рассказы все чаще стали публиковаться в столице. Недавно вышла его новая книга, которую составили два цикла рассказов: «Отказываться не вправе» и «Долгота дней».
Проза Ярослава Шипова традиционна. Герои рассказов — прихожане храма, вологодские крестьяне, городские обыватели, священники. В каждой из новелл описана судьба человека, нашего современника. А главный герой, от лица которого ведется повествование, сам священник. Приметливый, добрый взгляд батюшки излучает заботу и участие, он, действительно, окормляет свою паству словами утешения и надежды. Автор старается понять человека, увидеть в новом свете его поступки, зачастую неблаговидные.
Светлая проза с мягким юмором — редкость в современной жесткой литературе. Она читается на одном дыхании, открывает нам мир страстей человеческих, одухотворенный авторской позицией — творить добро.
![Изображение](https://pravkniga.ru/pictures/chitatel/avtory/ier_jaroslav_shipov.jpg)
Представьте себе молодого перспективного московского писателя, работающего в одном из лучших столичных издательств — «Современнике». Он много печатается в журналах, у него выходят книги... Правда, помимо литературы в душе Ярослава Шипова живет еще одна страсть — охота. Он покидает Москву и покупает дом в Тарногском районе Вологодской области, на реке Кокшеньге. Даже по местным меркам этот край глухой и далекий. Вологодская поэтесса Ольга Фокина писала: «А на Тарногу, ах, на Тарногу ни почтового, ни товарного». Уже в перестроечные годы местные жители решили восстановить храм. Ходатаем от православной общины стал Ярослав Шипов. Вологодский архиерей приметил его и уговорил принять рукоположение.
Так коренной москвич, член Союза писателей России Ярослав Шипов стал отцом Ярославом в далеком вологодском храме. Вот еще один пример удивительной русской судьбы... Прошли годы. Ныне отец Ярослав — священник в московском Знаменском соборе, что в Зарядье, а по выходным служит в храме Покрова, более известном как собор Василия Блаженного на Красной площади.
Но писательство отец Ярослав не бросил. Наоборот, его рассказы все чаще стали публиковаться в столице. Недавно вышла его новая книга, которую составили два цикла рассказов: «Отказываться не вправе» и «Долгота дней».
Проза Ярослава Шипова традиционна. Герои рассказов — прихожане храма, вологодские крестьяне, городские обыватели, священники. В каждой из новелл описана судьба человека, нашего современника. А главный герой, от лица которого ведется повествование, сам священник. Приметливый, добрый взгляд батюшки излучает заботу и участие, он, действительно, окормляет свою паству словами утешения и надежды. Автор старается понять человека, увидеть в новом свете его поступки, зачастую неблаговидные.
Светлая проза с мягким юмором — редкость в современной жесткой литературе. Она читается на одном дыхании, открывает нам мир страстей человеческих, одухотворенный авторской позицией — творить добро.
"Когда летишь с моста, понимаешь, что все твои проблемы решаемы, кроме одной - ты уже летишь с моста."(Исповедь выжившего самоубийцы)
- BeStronger
- полковник
- Сообщения: 724
- Зарегистрирован: 21 ноя 2009, 10:21
- Пол: муж.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
- Откуда: Таллинн
Re: Ярослав Шипов
Такие рассказы читать, это как в чистую прохладную реку окунуться во время июльской духоты. Такой же освежающий эффект на душу производят. И хотя один профессор богословия Московской духовной академии за чтение подобных историй с чудесами журит, я думаю, этот "буква" здесь совершенно неправ
.
![улыбка :ulibka:](./images/smilies/icon_e_smile.gif)
- Кризисный психолог
- Психолог
- Сообщения: 3425
- Зарегистрирован: 20 июн 2008, 08:49
- Пол: муж.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
- Откуда: Москва
Re: Ярослав Шипов
Спасибо за отзыв!
Рассказы о. Ярослава из прошлых книг можно прочитать теперь и на нашем дружественном форуме
А теперь вышла в свет еще одна новая книга отца Ярослава, которая называется "Лесная Пустынь". Просто потрясающие, интереснейшие рассказы с глубоким смыслом. Эта книга замечательное продолжение всех предыдущих. Вот так она выглядит
![Изображение](https://www.idrp.ru/buy/content/products/1944/img/art.jpg)
Ниже поделюсь несколькими короткими рассказами из этой новой книги. А вы поделитесь впечатлениями и отзывами!!!![пальцы :6:](./images/smilies/bd.gif)
![доволен :7:](./images/smilies/bo.gif)
Рассказы о. Ярослава из прошлых книг можно прочитать теперь и на нашем дружественном форуме
А теперь вышла в свет еще одна новая книга отца Ярослава, которая называется "Лесная Пустынь". Просто потрясающие, интереснейшие рассказы с глубоким смыслом. Эта книга замечательное продолжение всех предыдущих. Вот так она выглядит
![Изображение](https://www.idrp.ru/buy/content/products/1944/img/art.jpg)
Ниже поделюсь несколькими короткими рассказами из этой новой книги. А вы поделитесь впечатлениями и отзывами!!!
![пальцы :6:](./images/smilies/bd.gif)
Истинное мужество заключается не в том, чтобы призывать смерть, а в том, чтобы бороться против невзгод. (Сенека)
- Кризисный психолог
- Психолог
- Сообщения: 3425
- Зарегистрирован: 20 июн 2008, 08:49
- Пол: муж.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
- Откуда: Москва
Re: Ярослав Шипов
Рассказ «Овсяное печенье». Ярослав Шипов, священник. Сборник рассказов "Лесная пустынь", Москва, 2009.
27.08.10 ПТ 11:05 — Ярослав Шипов
Случается, самые обыкновенные фразы, сказанные по пустякам, становятся, что называется, учительными. Важен момент, в который произносятся эти простые и, быть может, неинтересные фразы. Если момент подходящий, то и расхожие слова, употребляемые нами по нескольку раз на дню, могут обрести особый смысл и даже вызвать некие, более или менее содержательные, размышления. А вот удобоприменительность момента — вопрос загадочный и легковесному объяснению не подлежит. Тут уж все: как получится…
Однажды, второго февраля мы отмечали у отца архимандрита очередную годовщину Сталинградской битвы, в которой он принимал самое героическое участие. Батюшка был известен крайней строгостью по отношению к себе и безграничной доброжелательностью ко всем остальным людям. Его уже донимали всякие немощи, так что из кельи он выходил редко, разве только на службу иногда: помолиться со всеми, причаститься… Жил, можно сказать, в молитвенном уединении. Но Сталинградскую победу отмечал неуклонно. И всякий, кто помнил, что именно произошло второго февраля сорок третьего года, мог зайти к нему. Празднование совершалось в полном согласии с традицией, начало которой, как мы понимали, было положено еще на передовой. Каждому вручались две мятые алюминиевые крышки от термосов: в одной — сто не сто, но граммов пятьдесят фронтовых, в другой — специально приготовленная закуска: зеленый горошек в собственном соку, перемешанный с мелко нарезанным соленым огурчиком. Мы выпивали крышечку «за победу!», подкреплялись кулинарным изыском и пиршество завершалось. Хозяин кельи в этом занятии не участвовал по привычной склонности к аскетизму. Да тут еще присоединился к нему молоденький пономарь, пришедший с одним из священников: он строго отверг предложение и взирал на все с видимой осудительностью.
Рассказывать про войну отец архимандрит не любил:
— А чего там рассказывать? Наступаем, отступаем, окапываемся. Опять наступаем. Того убило, этого ранило. Того похоронили, этого — в госпиталь. Другого убило, меня ранило. Его похоронили, меня — в госпиталь. Подлечили — опять: наступаем, отступаем, окапываемся. Война — дело неинтересное, — и улыбался.
Обычно такие встречи проходили в разговорах о всяких церковных новостях: где чего построили, кого куда перевели по службе, но тут батюшка вдруг спросил, а из нас-то кто-нибудь бывал в Сталинграде? Оказалось, что, кроме меня, никто.
— В какие, — спрашивает, — времена? Наверное, Волгоградом назывался уже?
— В начале пятидесятых, — говорю, — самый что ни на есть Сталинград.
И ему, не видавшему город с февраля сорок третьего, стало так занимательно, что он потребовал от меня полного описания.
Мы с отцом плыли тогда по Волге на пароходишке — еще колесном: в ту пору по Волге ходило немало таких судов, на плаву был даже «Яхонт» — реликвия с кормовым колесом. А буксиры так почти все были колесными: знаменитые черно-рыжие, непомерно широкие, из-за выпирающих по бортам колес.
Сталинград спешно восстанавливался, была уже построена парадная лестница на берегу Волги, над развалинами тут и там поднимались дома, ходил трамвай. Мы доехали до Мамаева кургана и взобрались на него. Курган был усыпан позеленевшими гильзами. Я насобирал их, а отец, просмотрев, выбросил все немецкие: «Может, пулями из этих гильз убило кого-то из наших». Всюду по сторонам виднелись могильные холмики: где с жестяной звездой, где с табличкой, а где и без ничего. Местами в траве белели россыпи костяного крошева…
Другой батюшка рассказал, что один из его родственников — дядька что ли — был ранен под Сталинградом и потерял ногу. И просил, если кто окажется в тех краях, поискать — может, найдется, а то протез ему надоел.
Отец архимандрит слушал с почтительной благодарностью, воспринимая наши истории как подарки, как посильное приношение к празднику. Приношение Сталинграду.
Тут я вспомнил еще рассказы матери: с выездной редакцией «Комсомолки» она попала в Сталинград вскоре после освобождения. Надо было налаживать выпуск газеты и одновременно заниматься детьми: в городе оказалось неожиданно много детей — тысячи детей, загадочным образом переживших зиму на линии фронта. Когда прошлым летом ребятишек собрали на берегу и начали перевозить через Волгу, немцы старательно разбомбили переполненную баржу с красным крестом. Жуткое это событие нарушило план, и ребятишки порасползались. И вот теперь их собирали, откармливали, лечили. Для самых мелких — «детские сады»: выберут среди развалин место поровнее, посадят человек двадцать в перевернутые немецкие каски, а над всем — девушка-боец с автоматом. Она — и воспитатель, и заведующая, и завхоз, и охранник. Днем солдаты приносят еду, а на ночь малышей укрывают в ближайшем подвале: там есть тюфяки, одеяла и печка-буржуйка.
Летом на другом берегу Волги устроили пионерский лагерь — дети жили в шатровых солдатских палатках. Для развлечения и боевой подготовки то и дело проводились военные игры. Как-то заметили, что один парнишка уклоняется от военных игр, и пристыдили его, обвинив в трусости. В ответ он неохотно предъявил медаль «За отвагу» и сказал, что с деревянным автоматом бегать не будет, ну, а если понадобится, сможет и оборону организовать, и наступление. Сообщили военруку-инвалиду. Тот пришел, побеседовал и велел отрока больше не трогать: «Свой парень — фронтовик», — но при этом выглядел заметно встревоженным. Той же ночью оба фронтовика по-разведчески незаметно пробрались за территорию лагеря, и мальчонка сдал свой тайник — до утра топили в реке пистолеты, гранаты, боеприпасы, с помощью которых и предполагалось организовывать хоть оборону, хоть наступление.
А первого сентября открыли первую школу: ремонт закончили только к утру, сильно пахло сырой штукатуркой. Присланная из Москвы молоденькая учительница начала урок. Она торжественно поздравила всех с разгромом немецко-фашистских войск под Сталинградом, с открытием первой школы, с началом учебного года, а потом стала называть фамилии учеников и расспрашивать о родителях. Дети отвечали: «Отец погиб на войне, мать угнана в Германию… Отец погиб на войне, мать убита в бомбежку… погиб… убита… убит…». Учительница выбежала в коридор и, прижавшись лицом и всем телом к невысохшей еще стене, даже не зарыдала, а завыла — истошно, пронзительно. Девушки-штукатуры, стоявшие у дверей, тоже плакали. А когда вышедшие из класса ученики стали всех успокаивать, завыли и девушки, и общий вой достиг какой-то невероятной силы и высоты. Учительница, перемазанная в штукатурке, обессилено сползла на пол. В конце концов ребята всех успокоили, взрослые вытерли слезы, отмыли учительницу и занятия благополучно продолжились. Вот, собственно, и все, что я мог рассказать…
Мы уже пили чай. Тут-то и прозвучали необременительные слова, которые для присутствовавших гостей — исключая, пожалуй, пономаря — стали уроком. Казалось бы: после таких бесед — и совсем пустой лепет… А вот поди ж ты!
Батюшка, как всегда в этот день, предложил овсяное печенье — оно напоминало ему какие-то галеты военной поры. Строгий молодой человек сказал укорительно:
— В постные дни — не ем. А была не то среда, не то пятница.
— Почему? — робко спросил хозяин.
— У нас его продают в коробках, а на коробках написано, что в состав входит яичный порошок, потому и не ем.
Батюшка улыбнулся и тихо сказал:
— А у нас его продают в пакетах, и на пакетах ничего не написано, так что я — ем.
Вот и все простые слова.
Через несколько дней отец архимандрит принял схиму. А юноша с отличием окончил семинарию и стал священником. Служил на одном приходе, на другом, на третьем, теперь, кажется, на пятом или шестом: ни с кем не уживается, всех поучает, и все у него как-то внешне, внешне…
А мы, тогдашние гости, при случае любим угостить друг друга овсяным печеньем и всякий раз вспоминаем: «на пакетах ничего не написано, так что я — ем».
Рассказ «Медаль»
Ярослав Шипов, священник. Сборник рассказов "Лесная пустынь", Москва, 2009.
По окончании стажировки иеромонах Евгений был направлен в глухое село, да еще и жилье перепало за три километра в полупустой деревне. Изба оказалась старинной, большой и поначалу отцу Евгению необыкновенно понравилась: он любил все старинное и традиционное.
Правда, начало это выпало на теплую осень, зато зимой, когда углы ветхого сруба покрылись изнутри густым инеем, молодой батюшка загрустил: сколько ни топи, изба вмиг выстужалась. Кровать пришлось переставить вплотную к печи, а спать – в шапке-ушанке, завязанной под бородой. Однако невзгоды он претерпевал стойко: ни одной службы не отменил и на требы ходил безотлагательно.
Бывало, заметет за ночь дорогу, а он рано утром – еще и бульдозер не прошел – пробивается через сугробы к храму, торит трехкилометровую тропу. И в этаком геройском подвижничестве молодой иеромонах отслужил долгую зиму, что вызвало у немногочисленных прихожан благодарное чувство. И вот, когда уже началась весна и потеплело так, что изба наконец просохла, отец Евгений впервые в священнической жизни своей столкнулся с грубой-прегрубой клеветой, которая показалась ему столь значительной, что он впал в отчаяние.
Его обвинили в сожительстве с некоей Анимаисой.
- Это кто? – растерянно спросил он у старухи-соседки.
- Как – кто? Баба!
-Уже неплохо для нашего времени, – признал иеромонах, – да хоть кто она есть-то?
- А помнишь, в магазине балакала?
- Пьянехонькая такая?
- Она.
- Ужас! – отец Евгений вспомнил безобразно пьяную тетку, которая донимала всю очередь матерной болтовней.
- Ужас не ужас, а ночевать к тебе в четверг приходила.
- Да откуда ж вы это взяли?
- А – говорят! – победно заключила соседка.
И поведала, что муж у Анимаисы сидел, но в четверг преждевременно воротился. А дома у нее был сварщик с газопровода. Муж зарезал сварщика, хотя и не до смерти: одного забрали в больницу, другого – обратно в тюрьму. Ну, Анимаиса к монаху и подалась.
Батюшка представил поножовщину лихих мужиков, лужу крови, врача со шприцем, милиционеров с наручниками и несчастную Анимаису, которая после всего выпитого и всего случившегося отправляется в ночь за три километра пешком, чтобы обольстить незнакомого человека.
- Бред какой-то, – заключил иеромонах.
- A – говорят! – обиделась старуха-соседка.
Отца Евгения эта напраслина так придавила, что он словно постарел. И до середины лета жил придавленным и постаревшим. На преподобного Сергия поехал в Лавру. Поисповедовался, а потом рассказал о своих скорбях.
Старенький игумен спокойно сказал:
- Медаль.
- Что – медаль? – не понял отец Евгений.
- Считай, что заработал медаль, – пояснил игумен. – На орден эта клеветка не тянет, а на медаль – вполне. Так что иди и благодари Господа.
- Господи! Как здорово-то! – воскликнул отец Евгений.
Вернулся заметно помолодевшим. Отслужил благодарственный молебен и бросился совершать новые подвиги, навстречу грядущим медалям и орденам.
27.08.10 ПТ 11:05 — Ярослав Шипов
Случается, самые обыкновенные фразы, сказанные по пустякам, становятся, что называется, учительными. Важен момент, в который произносятся эти простые и, быть может, неинтересные фразы. Если момент подходящий, то и расхожие слова, употребляемые нами по нескольку раз на дню, могут обрести особый смысл и даже вызвать некие, более или менее содержательные, размышления. А вот удобоприменительность момента — вопрос загадочный и легковесному объяснению не подлежит. Тут уж все: как получится…
Однажды, второго февраля мы отмечали у отца архимандрита очередную годовщину Сталинградской битвы, в которой он принимал самое героическое участие. Батюшка был известен крайней строгостью по отношению к себе и безграничной доброжелательностью ко всем остальным людям. Его уже донимали всякие немощи, так что из кельи он выходил редко, разве только на службу иногда: помолиться со всеми, причаститься… Жил, можно сказать, в молитвенном уединении. Но Сталинградскую победу отмечал неуклонно. И всякий, кто помнил, что именно произошло второго февраля сорок третьего года, мог зайти к нему. Празднование совершалось в полном согласии с традицией, начало которой, как мы понимали, было положено еще на передовой. Каждому вручались две мятые алюминиевые крышки от термосов: в одной — сто не сто, но граммов пятьдесят фронтовых, в другой — специально приготовленная закуска: зеленый горошек в собственном соку, перемешанный с мелко нарезанным соленым огурчиком. Мы выпивали крышечку «за победу!», подкреплялись кулинарным изыском и пиршество завершалось. Хозяин кельи в этом занятии не участвовал по привычной склонности к аскетизму. Да тут еще присоединился к нему молоденький пономарь, пришедший с одним из священников: он строго отверг предложение и взирал на все с видимой осудительностью.
Рассказывать про войну отец архимандрит не любил:
— А чего там рассказывать? Наступаем, отступаем, окапываемся. Опять наступаем. Того убило, этого ранило. Того похоронили, этого — в госпиталь. Другого убило, меня ранило. Его похоронили, меня — в госпиталь. Подлечили — опять: наступаем, отступаем, окапываемся. Война — дело неинтересное, — и улыбался.
Обычно такие встречи проходили в разговорах о всяких церковных новостях: где чего построили, кого куда перевели по службе, но тут батюшка вдруг спросил, а из нас-то кто-нибудь бывал в Сталинграде? Оказалось, что, кроме меня, никто.
— В какие, — спрашивает, — времена? Наверное, Волгоградом назывался уже?
— В начале пятидесятых, — говорю, — самый что ни на есть Сталинград.
И ему, не видавшему город с февраля сорок третьего, стало так занимательно, что он потребовал от меня полного описания.
Мы с отцом плыли тогда по Волге на пароходишке — еще колесном: в ту пору по Волге ходило немало таких судов, на плаву был даже «Яхонт» — реликвия с кормовым колесом. А буксиры так почти все были колесными: знаменитые черно-рыжие, непомерно широкие, из-за выпирающих по бортам колес.
Сталинград спешно восстанавливался, была уже построена парадная лестница на берегу Волги, над развалинами тут и там поднимались дома, ходил трамвай. Мы доехали до Мамаева кургана и взобрались на него. Курган был усыпан позеленевшими гильзами. Я насобирал их, а отец, просмотрев, выбросил все немецкие: «Может, пулями из этих гильз убило кого-то из наших». Всюду по сторонам виднелись могильные холмики: где с жестяной звездой, где с табличкой, а где и без ничего. Местами в траве белели россыпи костяного крошева…
Другой батюшка рассказал, что один из его родственников — дядька что ли — был ранен под Сталинградом и потерял ногу. И просил, если кто окажется в тех краях, поискать — может, найдется, а то протез ему надоел.
Отец архимандрит слушал с почтительной благодарностью, воспринимая наши истории как подарки, как посильное приношение к празднику. Приношение Сталинграду.
Тут я вспомнил еще рассказы матери: с выездной редакцией «Комсомолки» она попала в Сталинград вскоре после освобождения. Надо было налаживать выпуск газеты и одновременно заниматься детьми: в городе оказалось неожиданно много детей — тысячи детей, загадочным образом переживших зиму на линии фронта. Когда прошлым летом ребятишек собрали на берегу и начали перевозить через Волгу, немцы старательно разбомбили переполненную баржу с красным крестом. Жуткое это событие нарушило план, и ребятишки порасползались. И вот теперь их собирали, откармливали, лечили. Для самых мелких — «детские сады»: выберут среди развалин место поровнее, посадят человек двадцать в перевернутые немецкие каски, а над всем — девушка-боец с автоматом. Она — и воспитатель, и заведующая, и завхоз, и охранник. Днем солдаты приносят еду, а на ночь малышей укрывают в ближайшем подвале: там есть тюфяки, одеяла и печка-буржуйка.
Летом на другом берегу Волги устроили пионерский лагерь — дети жили в шатровых солдатских палатках. Для развлечения и боевой подготовки то и дело проводились военные игры. Как-то заметили, что один парнишка уклоняется от военных игр, и пристыдили его, обвинив в трусости. В ответ он неохотно предъявил медаль «За отвагу» и сказал, что с деревянным автоматом бегать не будет, ну, а если понадобится, сможет и оборону организовать, и наступление. Сообщили военруку-инвалиду. Тот пришел, побеседовал и велел отрока больше не трогать: «Свой парень — фронтовик», — но при этом выглядел заметно встревоженным. Той же ночью оба фронтовика по-разведчески незаметно пробрались за территорию лагеря, и мальчонка сдал свой тайник — до утра топили в реке пистолеты, гранаты, боеприпасы, с помощью которых и предполагалось организовывать хоть оборону, хоть наступление.
А первого сентября открыли первую школу: ремонт закончили только к утру, сильно пахло сырой штукатуркой. Присланная из Москвы молоденькая учительница начала урок. Она торжественно поздравила всех с разгромом немецко-фашистских войск под Сталинградом, с открытием первой школы, с началом учебного года, а потом стала называть фамилии учеников и расспрашивать о родителях. Дети отвечали: «Отец погиб на войне, мать угнана в Германию… Отец погиб на войне, мать убита в бомбежку… погиб… убита… убит…». Учительница выбежала в коридор и, прижавшись лицом и всем телом к невысохшей еще стене, даже не зарыдала, а завыла — истошно, пронзительно. Девушки-штукатуры, стоявшие у дверей, тоже плакали. А когда вышедшие из класса ученики стали всех успокаивать, завыли и девушки, и общий вой достиг какой-то невероятной силы и высоты. Учительница, перемазанная в штукатурке, обессилено сползла на пол. В конце концов ребята всех успокоили, взрослые вытерли слезы, отмыли учительницу и занятия благополучно продолжились. Вот, собственно, и все, что я мог рассказать…
Мы уже пили чай. Тут-то и прозвучали необременительные слова, которые для присутствовавших гостей — исключая, пожалуй, пономаря — стали уроком. Казалось бы: после таких бесед — и совсем пустой лепет… А вот поди ж ты!
Батюшка, как всегда в этот день, предложил овсяное печенье — оно напоминало ему какие-то галеты военной поры. Строгий молодой человек сказал укорительно:
— В постные дни — не ем. А была не то среда, не то пятница.
— Почему? — робко спросил хозяин.
— У нас его продают в коробках, а на коробках написано, что в состав входит яичный порошок, потому и не ем.
Батюшка улыбнулся и тихо сказал:
— А у нас его продают в пакетах, и на пакетах ничего не написано, так что я — ем.
Вот и все простые слова.
Через несколько дней отец архимандрит принял схиму. А юноша с отличием окончил семинарию и стал священником. Служил на одном приходе, на другом, на третьем, теперь, кажется, на пятом или шестом: ни с кем не уживается, всех поучает, и все у него как-то внешне, внешне…
А мы, тогдашние гости, при случае любим угостить друг друга овсяным печеньем и всякий раз вспоминаем: «на пакетах ничего не написано, так что я — ем».
Рассказ «Медаль»
Ярослав Шипов, священник. Сборник рассказов "Лесная пустынь", Москва, 2009.
По окончании стажировки иеромонах Евгений был направлен в глухое село, да еще и жилье перепало за три километра в полупустой деревне. Изба оказалась старинной, большой и поначалу отцу Евгению необыкновенно понравилась: он любил все старинное и традиционное.
Правда, начало это выпало на теплую осень, зато зимой, когда углы ветхого сруба покрылись изнутри густым инеем, молодой батюшка загрустил: сколько ни топи, изба вмиг выстужалась. Кровать пришлось переставить вплотную к печи, а спать – в шапке-ушанке, завязанной под бородой. Однако невзгоды он претерпевал стойко: ни одной службы не отменил и на требы ходил безотлагательно.
Бывало, заметет за ночь дорогу, а он рано утром – еще и бульдозер не прошел – пробивается через сугробы к храму, торит трехкилометровую тропу. И в этаком геройском подвижничестве молодой иеромонах отслужил долгую зиму, что вызвало у немногочисленных прихожан благодарное чувство. И вот, когда уже началась весна и потеплело так, что изба наконец просохла, отец Евгений впервые в священнической жизни своей столкнулся с грубой-прегрубой клеветой, которая показалась ему столь значительной, что он впал в отчаяние.
Его обвинили в сожительстве с некоей Анимаисой.
- Это кто? – растерянно спросил он у старухи-соседки.
- Как – кто? Баба!
-Уже неплохо для нашего времени, – признал иеромонах, – да хоть кто она есть-то?
- А помнишь, в магазине балакала?
- Пьянехонькая такая?
- Она.
- Ужас! – отец Евгений вспомнил безобразно пьяную тетку, которая донимала всю очередь матерной болтовней.
- Ужас не ужас, а ночевать к тебе в четверг приходила.
- Да откуда ж вы это взяли?
- А – говорят! – победно заключила соседка.
И поведала, что муж у Анимаисы сидел, но в четверг преждевременно воротился. А дома у нее был сварщик с газопровода. Муж зарезал сварщика, хотя и не до смерти: одного забрали в больницу, другого – обратно в тюрьму. Ну, Анимаиса к монаху и подалась.
Батюшка представил поножовщину лихих мужиков, лужу крови, врача со шприцем, милиционеров с наручниками и несчастную Анимаису, которая после всего выпитого и всего случившегося отправляется в ночь за три километра пешком, чтобы обольстить незнакомого человека.
- Бред какой-то, – заключил иеромонах.
- A – говорят! – обиделась старуха-соседка.
Отца Евгения эта напраслина так придавила, что он словно постарел. И до середины лета жил придавленным и постаревшим. На преподобного Сергия поехал в Лавру. Поисповедовался, а потом рассказал о своих скорбях.
Старенький игумен спокойно сказал:
- Медаль.
- Что – медаль? – не понял отец Евгений.
- Считай, что заработал медаль, – пояснил игумен. – На орден эта клеветка не тянет, а на медаль – вполне. Так что иди и благодари Господа.
- Господи! Как здорово-то! – воскликнул отец Евгений.
Вернулся заметно помолодевшим. Отслужил благодарственный молебен и бросился совершать новые подвиги, навстречу грядущим медалям и орденам.
Истинное мужество заключается не в том, чтобы призывать смерть, а в том, чтобы бороться против невзгод. (Сенека)
- Агния Львовна
- Генерал-модератор
- Сообщения: 18423
- Зарегистрирован: 05 окт 2008, 21:06
- Пол: жен.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
Re: Ярослав Шипов. Потрясающие рассказы
Какое все настоящее! Воистину православный талант без обмана.
"Когда летишь с моста, понимаешь, что все твои проблемы решаемы, кроме одной - ты уже летишь с моста."(Исповедь выжившего самоубийцы)
- Кризисный психолог
- Психолог
- Сообщения: 3425
- Зарегистрирован: 20 июн 2008, 08:49
- Пол: муж.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
- Откуда: Москва
Re: Ярослав Шипов. Потрясающие рассказы
Да, Агния Львовна!
Вы точно сказали!
Именно "настоящее". Вот еще в тему о настоящем:
Рассказ «Ручеек».
Ярослав Шипов, священник.
Сборник рассказов "Лесная пустынь", Москва, 2009.
В ранней молодости отец Тимофей работал печатником: центральные газеты печатал. И вот как-то появляется под потолком ротационного цеха растяжка: «Увеличим производство на три процента». В честь очередной годовщины социалистической революции. Тимофей спрашивает начальника цеха, как мы можем увеличить производство на три процента, если тираж изданий строго ограничен, и всякий перерасход бумаги приводит к взысканиям и денежным вычетам. Начальник цеха махнул рукой: мол, отстань.
Через неделю добавляется новый призыв: «Увеличим на четыре процента» по поводу съезда не то партии, не то профсоюзов. Тимофей снова спрашивает, а ему снова: отстань.
Однако третье воззвание, появившееся в связи с юбилеем союза молодежи, привело молодого человека в полное недоумение: добавилось еще три процента, и выходило, что в сумме надо было перевыполнить план аж на десятину. Он растерялся: куда выбрасывать тонны лишних газет?
Ему объяснили, что выбрасывать ничего не придется, и ни одной лишней газеты никто не напечатает, но поддерживать «передовые почины» надо: глядишь, выиграем «социалистическое соревнование» и получим вымпел. Чистой воды лицемерие и фарисейство. То, что, по мнению отца Тимофея, со временем и развалило социалистическую державу. Однако молодой печатник отказывался понимать общепризнанный политес.
Впоследствии, учась в семинарии, Тимофей познакомился с жизнеописанием Ростовского митрополита Арсения, известного дерзкими выступлениями против императрицы Екатерины, разорявшей монастыри, и очень полюбил этого необыкновенного владыку. Кстати говоря, для Тимоши отыскалась и своя Екатерина — секретарь комсомольской организации Катька, устроившая собрание.
Наборщица Катька собиралась вступать в партию. И все у нее для этого было: женщина, рабочий класс, из комсомола, — прямейший путь без затруднений. Но ей хотелось чего-нибудь возвышенного, громкого, хотелось идеологических достижений. Вот и взялась она за Тимофея. Дескать, был порядочным человеком: организовал клуб туристов и водил молодежь в походы; возглавил эстрадный оркестр, под который проходили все праздники, и сам прекрасно играл на аккордеоне, особенно, песни военных лет, — а потом вдруг опустился до предательства. Обличала, обличала его с трибуны, и все очень высоким штилем: насчет морали, идейности, а он, сидя в каком-то ряду, слушал. Потом призвала его встать и спросила:
— Ты что, против линии Центрального комитета нашей организации?
Парень пожал плечами:
— Ну, а если эта линия — полная глупость? И Катька сорвалась на визг:
— Комсомольский билет на стол! Билета у Тимофея при себе не было, и он молчал, не понимая, что надо делать.
— На стол! — еще раз взвизгнула Катька, глаза ее победно блистали. И тут в наступившей тишине из глубины зала вылетело:
— Ты что-ль ему этот билет давала?
Все обернулись: в дверях стояли несколько чумазых печатников совсем не комсомольского возраста. Собрание было открытым, и они пришли поддержать своего. И вот единственная в этом мужском цеху работница возразила комсоргу. Катька в ответ переспросила:
— А что: ты что ли давала? — И это было неосторожно с ее стороны: русский язык, как известно, безгранично щедр на двусмысленности.
Работница вновь:
— А ты давала? Зал содрогнулся. Это был не хохот, это были рыдания. Причем, как только они затихали, слышались все те же встречные вопросы двух типографских тружениц, и рыдания снова охватывали зал. Тимофей стоял посредине и, поворачиваясь то к одной, то к другой, ждал, чем дело кончится. Народ, исплакавший от смеха все слезы, стал расходиться.
С Катькой случилось то, что случилось бы с полководцем, который, призывая воинов к смертной битве, выехал перед ними на белом коне, указал саблей в сторону неприятеля, и вдруг неуклюже свалился бы в грязь.
И хотя собрание завершилось пустым весельем, в протокол было вписано «единодушное осуждение» с передачей личного дела в райком.
Однако через несколько дней, как раз во время Тимошкиной смены, на первых полосах всех газет появилось сообщение об освобождении от должности первого секретаря того самого Центрального комитета, с линией которого Тимофей был не согласен. Печатники хлопали его по плечу, Катька заискивала и шептала: «Ну, если у тебя наверху свои люди, и ты все знал заранее, предупредил бы, чтобы не выставлять меня в неприглядном свете». Но никаких связей у Тимошки не было — он вообще воспитывался в детском доме.
Директор издательства пригласил к себе в кабинет, где у него гостил приятель космонавт. Рассказал о Тимошкиной принципиальности, и космонавт, слегка нагрузившийся коньяком, одобрил:
— Такие люди партии очень нужны — они, как прозрачные ручейки, вливающиеся в мутный поток. Я прямо сейчас готов дать рекомендацию.
— Слабый из меня ручеек, — вздохнул Тимофей и попросил отпустить его — надо было работать.
— Твое здоровье, — сказал космонавт, поднимая фужер. С этого времени Тимошка стал неудержимо стремиться поближе к сущности бытия, чтобы, значит, без фарисейства.
Так, собственно, он и стал отцом Тимофеем.
![роза :13:](./images/smilies/give_rose.gif)
![класс! :11:](./images/smilies/good.gif)
Рассказ «Ручеек».
Ярослав Шипов, священник.
Сборник рассказов "Лесная пустынь", Москва, 2009.
В ранней молодости отец Тимофей работал печатником: центральные газеты печатал. И вот как-то появляется под потолком ротационного цеха растяжка: «Увеличим производство на три процента». В честь очередной годовщины социалистической революции. Тимофей спрашивает начальника цеха, как мы можем увеличить производство на три процента, если тираж изданий строго ограничен, и всякий перерасход бумаги приводит к взысканиям и денежным вычетам. Начальник цеха махнул рукой: мол, отстань.
Через неделю добавляется новый призыв: «Увеличим на четыре процента» по поводу съезда не то партии, не то профсоюзов. Тимофей снова спрашивает, а ему снова: отстань.
Однако третье воззвание, появившееся в связи с юбилеем союза молодежи, привело молодого человека в полное недоумение: добавилось еще три процента, и выходило, что в сумме надо было перевыполнить план аж на десятину. Он растерялся: куда выбрасывать тонны лишних газет?
Ему объяснили, что выбрасывать ничего не придется, и ни одной лишней газеты никто не напечатает, но поддерживать «передовые почины» надо: глядишь, выиграем «социалистическое соревнование» и получим вымпел. Чистой воды лицемерие и фарисейство. То, что, по мнению отца Тимофея, со временем и развалило социалистическую державу. Однако молодой печатник отказывался понимать общепризнанный политес.
Впоследствии, учась в семинарии, Тимофей познакомился с жизнеописанием Ростовского митрополита Арсения, известного дерзкими выступлениями против императрицы Екатерины, разорявшей монастыри, и очень полюбил этого необыкновенного владыку. Кстати говоря, для Тимоши отыскалась и своя Екатерина — секретарь комсомольской организации Катька, устроившая собрание.
Наборщица Катька собиралась вступать в партию. И все у нее для этого было: женщина, рабочий класс, из комсомола, — прямейший путь без затруднений. Но ей хотелось чего-нибудь возвышенного, громкого, хотелось идеологических достижений. Вот и взялась она за Тимофея. Дескать, был порядочным человеком: организовал клуб туристов и водил молодежь в походы; возглавил эстрадный оркестр, под который проходили все праздники, и сам прекрасно играл на аккордеоне, особенно, песни военных лет, — а потом вдруг опустился до предательства. Обличала, обличала его с трибуны, и все очень высоким штилем: насчет морали, идейности, а он, сидя в каком-то ряду, слушал. Потом призвала его встать и спросила:
— Ты что, против линии Центрального комитета нашей организации?
Парень пожал плечами:
— Ну, а если эта линия — полная глупость? И Катька сорвалась на визг:
— Комсомольский билет на стол! Билета у Тимофея при себе не было, и он молчал, не понимая, что надо делать.
— На стол! — еще раз взвизгнула Катька, глаза ее победно блистали. И тут в наступившей тишине из глубины зала вылетело:
— Ты что-ль ему этот билет давала?
Все обернулись: в дверях стояли несколько чумазых печатников совсем не комсомольского возраста. Собрание было открытым, и они пришли поддержать своего. И вот единственная в этом мужском цеху работница возразила комсоргу. Катька в ответ переспросила:
— А что: ты что ли давала? — И это было неосторожно с ее стороны: русский язык, как известно, безгранично щедр на двусмысленности.
Работница вновь:
— А ты давала? Зал содрогнулся. Это был не хохот, это были рыдания. Причем, как только они затихали, слышались все те же встречные вопросы двух типографских тружениц, и рыдания снова охватывали зал. Тимофей стоял посредине и, поворачиваясь то к одной, то к другой, ждал, чем дело кончится. Народ, исплакавший от смеха все слезы, стал расходиться.
С Катькой случилось то, что случилось бы с полководцем, который, призывая воинов к смертной битве, выехал перед ними на белом коне, указал саблей в сторону неприятеля, и вдруг неуклюже свалился бы в грязь.
И хотя собрание завершилось пустым весельем, в протокол было вписано «единодушное осуждение» с передачей личного дела в райком.
Однако через несколько дней, как раз во время Тимошкиной смены, на первых полосах всех газет появилось сообщение об освобождении от должности первого секретаря того самого Центрального комитета, с линией которого Тимофей был не согласен. Печатники хлопали его по плечу, Катька заискивала и шептала: «Ну, если у тебя наверху свои люди, и ты все знал заранее, предупредил бы, чтобы не выставлять меня в неприглядном свете». Но никаких связей у Тимошки не было — он вообще воспитывался в детском доме.
Директор издательства пригласил к себе в кабинет, где у него гостил приятель космонавт. Рассказал о Тимошкиной принципиальности, и космонавт, слегка нагрузившийся коньяком, одобрил:
— Такие люди партии очень нужны — они, как прозрачные ручейки, вливающиеся в мутный поток. Я прямо сейчас готов дать рекомендацию.
— Слабый из меня ручеек, — вздохнул Тимофей и попросил отпустить его — надо было работать.
— Твое здоровье, — сказал космонавт, поднимая фужер. С этого времени Тимошка стал неудержимо стремиться поближе к сущности бытия, чтобы, значит, без фарисейства.
Так, собственно, он и стал отцом Тимофеем.
Истинное мужество заключается не в том, чтобы призывать смерть, а в том, чтобы бороться против невзгод. (Сенека)
- BeStronger
- полковник
- Сообщения: 724
- Зарегистрирован: 21 ноя 2009, 10:21
- Пол: муж.
- Цель пребывания на форуме*: Хочу помогать тем, кто думает о самоубийстве
- Откуда: Таллинн
Re: Ярослав Шипов. Потрясающие рассказы
Полная книга "Отказываться не вправе" https://lifestories.narod.ru/main.htm.